Тема: Борис Капустин: Лучше оставить "ревконов" в покое...

От редакции: Дискуссия о политической корректности новейшего русского консерватизма (т.н. "младоконсерватизма") между нашим сайтом, и представляющими противоположные нам позиции "Русским журналом" и АПН оказалась весьма "горячей". Не пора ли немного понизить ее градус?

Мы предоставляем слово крупнейшему отечественному политическому философу, специалисту в области истории и теории западного либерализма, а также эволюции политической системы посткоммунистической России, доктору философских наук, главному научному сотруднику Института философии РАН, профессору Йельского университета и университета Калифорнии, Лос-Анджелес, члену редколлегии журнала "Communist and Post-Communist Studies" Борису Капустину.

В вызванной рецензиями В. Анашвили полемике мне показался занятным не предмет обсуждения, а то, как оно происходит и что это "как" выявляет в умонастроениях и самопонимании нашей философствующей и в то же время политически мыслящей интеллигенции. О собственно интеллектуальных достоинствах или недостатках сочинений Шмитта, Юнгера, Фрайера участники полемики (пока?) сказали совсем мало, и сказанное было отнюдь не оригинально. Почти все внимание сосредоточилось на политическом значении, или звучании, их концепций, так что подлинной осью дискуссии стали сформулированные Анашвили вопросы: "Что делать с национал-социалистическим наследием в нашу взрывоопасную эпоху дискурсивного дефицита?" "Как, не опасаясь нацистских теней,.. читать тексты Юнгера, Шмитта, Фрайера..?" Странно не только то, что эти вопросы являются безадресными у Анашвили, но и то, что на их безадресность никто из участников дискуссии не обратил внимания. Но ведь очень интересно, кому нужно что-то делать с национал-социалистическим наследием (или воздержаться от каких-либо действий с ним)? Или иначе - чьи действия с этим наследием (или чье бездействие в отношении его) представляют общественную опасность?

Вопрос о субъекте действий важен потому, что он напрямую связан с вопросом о возможном их характере. Если этот субъект столь политически незначителен, что его действиями могут быть лишь чтение сочинений указанных авторов (что предполагается вопросом Анашвили) или написание комментариев к ним, то, как бы он не прочитал эти тексты, не может представлять ни малейшей общественной опасности. Если речь, в самом деле, идет о том, "как читать тексты Юнгера, Шмитта, Фрайера", то мне понятно недоумение А. Руткевича по поводу предмета данной дискуссии. В самом деле, нужно страдать ужасной мегаломанией, чтобы подумать, будто мое прочтение неких философских текстов способно повлиять на политическую ситуацию в огромной стране. Суть дела не меняется, если мегаломания является групповой, т.е. если я думаю, будто прочтение неких текстов междусобойчиком философствующих интеллектуалов, или даже читателями всего 1000-ного тиража книжки Юнгера, способно иметь какой-либо политический эффект! Иными словами, если чтение и комментирование текстов "предтеч нацизма" замыкается в академической среде, или даже в среде нашей (тающей) "читающей публики", то политически сфокусированная дискуссия об этих текстах не имеет особого смысла. Это, кстати, и подтвердил опыт Веймарской республики, в которой "консервативная революция", как бы не оценивать интеллектуальное качество относимых к этому явлению текстов, оказалась политическим пшиком, ничтожным на фоне реальной "нацистской революции".

Мне лично общественная опасность видится в другом - в том, что мизерный тираж книжки Юнгера, как до этого мизерные тиражи "Негативной диалектики" Адорно или "Индивидуализма" Хайека, всех умных авторов - независимо от их идеологических ориентаций и теоретических взглядов, по всей вероятности не будет распродан долго-долго. И это станет лишь еще одним свидетельством той культурной деградации, которую мы переживаем, давно перестав быть "самой читающей страной", свидетельством того, как мы, подобно язычникам, страдающим от недугов христианства, испытываем массовое оболванивание, учиняемое современным капитализмом, не вкусив, если говорить о широких массах, его материальных благ.

Размышления над этой опасностью могли бы поставить в центр дискуссии совсем другие политические вопросы. К примеру, как достигается столь эффективная изоляция академического сообщества, какие бы идеи в нем не возобладали, от массовых потребителей (квази-) культуры? Почему в условиях современного капитализма, даже столь убогого, как российский, невозможна фигура "публичного интеллектуала", будь он сторонником Шмитта или Маркузе? Почему любые идеологии как нечто (в той или иной мере) осознаваемое и благодаря этому мобилизующее уступили место идеологии-как-доксе (по Бурдье), что делает политически иррелевантными "консервативных революционеров" в той же степени, в какой - революционеров-марксистов? Это - огромные вопросы, разбирать которые в данной заметке нет возможности. Но именно под их углом зрения "консервативно-революционные" теории, нацеливающие на преодоление "механической абстрактности" современного мира посредством восстановления "свободной сущности" государства (Фрайер) и ассоциации-народа кажутся мне эвристически менее полезными, чем "левые" теории, которые в самой этой "абстрактности" пытаются найти ресурсы эмансипации, пусть всегда неполной, "неокончательной" и порождающей новые предметы споров и борьбы. Вероятно, мои предпочтения диктуются тем, что я не приемлю саму идею "сущности" в ее применении к делам людей, и теории, напирающие на "сущности", мне тоже "неприятны", как и Анашвили.

Но политически малопродуктивная дискуссия показалась мне очень интересной в плане обнаружения, как я писал, самопонимания нашей философствующей и политически озабоченной интеллигенции. Оказалось, что ей свойствен "платонизм". Оказалось, что она верит, будто идеи как таковые обладают определенными свойствами, опасными или благотворными, будто они, покидая пыльные книжные полки, способны, используя замечательную метафору Анашвили, "материализовывать тени" (нацизма). То есть идеи - это "сущности", которые входят в контекст, а вовсе не так, что идея и есть ее контекст, и вне контекста у нее нет никакого самостоятельного существования. И этот "платонизм", как, впрочем, и любой другой, есть основание мегаломании - ведь это нам, интеллектуалам, нужно решить, пускать идеи в контекст или нет (что есть политкорректная версия функций "философа-царя"). Об этом и толкуют - пущать Юнгера с Фрайером и Шмиттом в нашу взрывоопасную эпоху или нет. Будто контекст этой эпохи - в отличие от контекста дискуссий на сайте "Русского журнала" или, скажем, на страницах журнала Political Theory - уже не определил за нас их политическое небытие. Возможно, не навсегда (ведь контексты меняются), но во всяком случае до тех пор, до каких еще более ужасный, чем нынешний, кризис глобального капитализма не поднимет на уровень "прозрачности сознания" часть его доксы.

Нужно сказать, что тема "контекстуальности идеи" все же промелькнула в дискуссии. А. Филиппов совершенно прав, подчеркнув, что Шмитт, к примеру, прочно "освоен" левыми интеллектуалами в их критике либерального статус-кво. Более того, он, во всяком случае в США, более популярен среди них, чем среди их консервативных оппонентов. Но у Филиппова речь идет опять же об интерпретациях в академической среде, и именно она у него выступает "контекстом идеи". Я же под контекстом имел в виду общественную среду, в которой происходит политическая борьба и, соответственно, возникают политические опасности (и способы их устранения). Я имел в виду бытование идеи в качестве (составной части) идеологии, те механизмы ее многоуровневой и многоаспектной трансформации, дистилляции, если угодно, вивисекции, благодаря которым она занимает свое место в структуре того, что Грамши называл "гегемонией". Именно в этой логике, а вовсе не благодаря (совсем не выдающимся) экзегетическим способностям Робеспьера и Сен-Жюста Руссо, открыто декларировавший свое отвращение к идее революции, стал "предтечей" и чуть ли не идеологом Французской революции. Именно и только в этой его роли его взгляды имеют (огромное) политическое значение. И то же самое, конечно, можно показать в отношении того, как Святое Писание связано с действиями индепендентов и левеллеров Английской революции и Маркс - с практиками Сталина, Мао, Хо или Че Гевары. Как, впрочем, и Хайек - с тэтчеризмом и рейганизмом или нашими злополучными "рыночными реформами". Таков удел всех "духовных предтеч". Все это может быть очень грустно с точки зрения лекторов, читающих курсы истории философии или, тем паче, истории политических учений, но никак иначе идеи в политические практики и контексты не "входят".

Поэтому мне и кажется столь важным превратить безадресные вопросы Анашвили в адресные - кто делает или способен сделать нечто, чтобы придать в современной России хоть минимальное политическое значение наследию Шмитта, Фрайера и Юнгера? Если ответим на этот вопрос, то потом задумаемся над тем, как устранять опасности, могущие из этого проистекать. А пока такого ответа нет, лучше оставить сих "революционных консерваторов" в покое. Пусть продаются скромные тиражи их книжек, и, даст бог, хоть кого-то и как-то они побудят задуматься о политике. Как бы она не понималась. Ведь живем-то в эпоху деполитизации!

P.S.: Редакция Liberty.ru обращает особое внимание на то, что она, будучи во многом согласной в оценке Борисом Капустиным качества идейного наследия "консервативных революционеров" не солидаризируется ни с позицией нашего собеседника как таковой по вопросам политической изоляции публичных интеллектуалов в сегодняшней России, ни предложением "оставить "революционных консерваторов" в покое".