Тема: Политические полуавтоматы

Призыв традиционной идеологии - "Эй, ты!". Так говорил "Милицанер". Достаточно Большой Другой. Ты оборачивался, хотя шел в тысячной толпе, и узнавал себя. В качестве субъекта. Так называемая интерпелляция приводила к автоматизму самоузнавания. Похоже, что сейчас такими навыками интерпелляции владеют только пьяные тинейджеры-интерпеллянты, привычно стопящие зазевавшегося ночью пешехода. Если он не дурак, то у него есть газовый пистолет. Возможно, что классическое государство просто обязано было обладать хулиганскими замашками.

Классический идеологический автомат не знал того, что он автомат с промытыми мозгами. Или, что он облучен "башнями". Он, как в "Бегущем по лезвию", от такого знания взрывался. Сам он предполагал себя вполне свободным, и, что главное, идеология скрывала себя под автоматической, то есть тавтологической формулой "все действительное разумно". А действительность, если она настоящая, - не что иное, как реализованная свобода.

Такая идеология завершена. В силу причин, сделавших ее "неэффективной", например из-за того, что гражданам стали продавать газовые пистолеты против интерпеллянтов, и не только газовые. Но это не значит, что автоматы исчезли, и мы перешли в состояние полностью сознательных существ. Вместо автоматов в идеологии стали производиться полуавтоматы. Роботы с неполным программным обеспечением, которые в случае чего должны починить себя сами, дополнить дефектный код собственными поделками. Отныне жест идеологии - "эй, это я!". Например, он производит политики идентичности. Адресатом является, казалось бы, тот же самый Большой Другой, что и в классической схеме. Однако здесь она радикально искажена.

Лучший полуавтомат западного образца, как известно, - циник и фетишист. Он не верит в то, во что он верит, и именно потому делает то, что требует его вера. Цинизм обеспечивает совершенную половинчатость, то есть возможность воспроизводства идеологической позиции без ее активного вмешательства. Никакого взаимодействия между нею и полуавтоматом уже не требуется.

Местные условия эксплуатации полуавтоматов вводят в них значительные усложнения. На первом уровне легко вычленить то, что "идеологическая борьба" формируется в поле конститутивных воплей "эй, это я!" ("я - националист", "я - либерал", "я - консерватор" и т.п.), которые могут несколько различаться по содержанию. Однако все они декларативно антиидеологичны по отношению к главному идеологическому механизму - государству. Все они утверждают, что государство - совсем не то, что обычно утверждается. Что это вообще вещь второстепенная, ерундовая, никакого особого значения не имеющая. Что оно никогда не может быть адресатом для самоотождествления. Не только оно уже "не обращается" к нам, но и к нему не обращаются (так же как бессмысленно обращаться к компьютеру или телевизору). И что даже крики "эй, это я!" обращены вовсе не к нему, а скорее, друг к другу, к некоему универсальному коммуникативному сообществу "своих", "занятых политикой". Главное - отнестись к государство профессионально, то есть технически.

Так, одни готовы объединиться в диалектическом единстве с номинальным противником, но именно потому, что эффективность государства как идеологической инстанции давно подорвана. И чем? Именно тем, что как бы государство и Идеология с большой буквы ни вопили, обязательно где-нибудь прорвет трубу. Какую-нибудь - не важно, какую. Собственно, здесь уже произведена материалистическая деконструкция, шизоразборка "означающего", отсылающая в итоге к Реальному огромного Коллектора, к гигантской Канализации, в которую засасываются любые слова и "концепты". Она ниже уровня не только любой идеологии, но и любой экономики. Эта Канализация (вместе с местными "средами", "элитами", "губернаторами") - в конечном счете, и есть то, что "машинирует" любую идеологию, то есть то, "по чему" только и можно работать. Хичкоковское угрожающее воображаемое здесь как никогда актуально. Государство - лишь элемент в канализационной системе, не более (но и не менее). Технический элемент, который должен держать (и сдерживать) ее "в себе", но не совсем ясно, как это сделать, ведь канализация не предполагает адресации. У нее нет протокола.

Другие утверждают, что государство - это именно что инструмент. Некое средство (то ли от бедности, то ли от евреев) - пригодное либо для настоящего означающего (Народа), с которым предлагается отождествиться по стандартной идеологической схеме, а после отождествления, как обычно, получать удовольствие (потому какие уж тут разговоры про "выживание" и "на что жить-то будем?", если главное - удовольствие от собственного народа!), либо для осколков модернистских "проектов", которые рассеяны там и тут. Государство может быть инструментом, который работает во вред, но это неважно - этот инструмент можно перенастроить, например на помощь всем русским людям или своевременную выплату пособий НИИ. Как и в первом случае, оно не является ни адресатом, ни адресантом. Вещь, инструмент, штуковина, прибор.

Третьи же вообще отвергают "адресность" государства за счет отрицания возможности адресации как таковой, поскольку для нее необходим "субъект", хотя бы в "зеркальной стадии", а тут такового нет. Одни лишь "твари бессмысленные", то есть всевозможные эмпирические образования, которые как пузыри и коацерваты в протобиологическом бульоне могут принимать любой вид и форму, ничуть не меняя своей сути. И если первая позиция предполагала некоторую системность этого образования, внешнюю форму, "трубу" как то, что оформляет потоки, то тут даже трубы уже нет, есть только пузырение внутри, на тысяче плоскостей.

Итак, у государства нет "адреса", ему нельзя написать, и к нему бессмысленно обращаться. Этот общий знаменатель поддерживается "профессионализмом", профессиональным отношением к политике, поскольку именно такое отношение заявляет - "дайте мне это государство, а уж я знаю, как им распорядиться".

Доверчивый читатель ожидает, что за перечислением последует привычное диалектическое решение, однако его не будет, и потом объясняется, почему его не будет.

Позиции установлены через декларации. Однако не следует ли предположить, что, как обычно, основные идеологические ставки совершаются на уровне самого факта декларации, а не того, что в них вписано? И этот факт обнаруживается именно в расхождении между "овеществлением" государства как инструмента/элемента, его деидеологизацией и самой уникальностью предъявления позиции, как некоторого вполне специфического занятия. Между "профессиональной" инструментализацией государства и необходимостью выписывать этот профессионализм так, что, по большому счету, это описание вовсе не предлагает выдачу государства как инструмента на руки.

Критика со стороны здравого смысла говорит, что такое расхождение - лишь следствие конкуренции в "политической среде". Позиции заявляются как дополнительный (а у кого-то - основной) "капитал", эффективно реализуемый в сфере "реальной политики". В этом смысле заявление "Эй, это я!", является эквивалентом "Выбери меня!". Тезисы в политпрограмме "Верю в то-то и то-то" эквивалентны требованию "Поверь в меня!". Однако это предполагает вполне рациональную картину, в которую не укладывается разрушение адресности государства. Да, конечно, имеющие "политическую позицию" всегда априори заявляют "Выбери меня", однако здесь ситуация осложнена самой процедурой выбора - обращена она уже не к Большому другому (начиная с Партии и заканчивая Народом), и не к конкретному "Начальнику" или "Куратору" (для адресации к нему никакие идеологические позиции не требуются, и даже порой вредны), а именно к странному "инструменту", к которому не обратишься, и который в то же время слышит. Который нейтрален, и в то же время "чувствует". Эта чувствующая и каким-то непрямым образом воспринимающая "инстанция" внутри овеществленного, бросового, инструментализованного государства называется "властью" - это его душа, но такая, которая не имеет "органов чувств", к которой нельзя обратиться напрямую.

Внутренняя структура такого политического позиционирования постулирует, что никакая "прямая адресация" не работает - бессмысленно адресоваться "рационально", поэтапно, через структуры обработки решений и прочее последовательное процессирование. Базовый идеологический момент именно в том, что власть - вовсе не "форма" государства, это "душа" совсем иной формы. Возможно, наиболее точная картина ее дана знатоками российской идеологии - Стругацкими - в виде "зоны" и разнообразных артефактов, которые могут устроить счастье. Государство с властью внутри - это, конечно, "золотой шар". Это именно конструкт "реальной идеологии" как подкладка того, что "подается" в качестве идеологического par excellence ("зомбирующие башни"). Заявляемое в "позиции" является не более чем сигналом для "инструмента" проявить себя, подействовать так, чтобы осуществилась некая тонкая настройка, в которой субъект открыл бы истину, которая, возможно, его уничтожит, но только сделав предварительно счастливым, осуществив его желание. Государство - это инструмент блага, а власть - всего лишь инструмент в инструменте, чертик в машинке, "софт", внутренний интерфейс, который подключает к этому инструменту блага.

В этом смысле, претендующий на обладание "политической позицией" (в отличие от необязательных интеллектуалов), в действительности претендует здесь на то, чтобы угадать то, что инструмент счастья угадает в нем. Подготовиться к правильному угадыванию. И это угадываемое никогда не совпадает с напрямую заявленным - то есть невозможно попасть в цель именно той частью метательного аппарата, которым целишь. Превращение государства в инструмент предполагает и превращение самого себя в инструмент-проводник блага, которое может оказаться внешним и опасным для этого Я-инструмента. Такая схема не имеет ничего общего с "самопожертвованием" (возможным только в мире больших означающих вроде Партии, Вождя, Народа). Напротив, она требует отмены Партии, Вождя, Народа и даже Демократии в пользу уникального взаимодействия двух инструментов, игры plug-and-play, которая предполагает невозможность сознательного контроля или рационального прогнозирования самого способа "подключения" к власти. Вы можете сделать кое-что, настроить сигнал, сделать программу и т.п., но окончательное решение - за непрямой коммуникацией, за резонансом, в котором угадывается именно то, что вы уже правильно угадали. Вероятно, наиболее точная рационализация этого идеологического резонанса, непрямой адресации, направленной на транссубстанциацию политического субъекта во власть, - это теории политики как политтехнологии, однако они слишком рациональны, чтобы быть действенными.

Для занятых дискурсивной политикой профессионально (то есть для тех, кто выступает в политическом поле с определенным содержанием, а не тех, кого что-то "достает" и "напрягает" в рутинном процессе политического "бизнеса") сформирована идеологическая рамка, по сути не имеющая аналогов и, вероятно, требующая генеалогического анализа. Внешне модернистское и даже постмодернистское отрицание государства (последнее - или полезный/опасный инструмент, или фикция, складывающаяся из цепочек микровласти) скрывает тот факт, что непрямая адресация (к) власти всегда предполагает реализацию власти в этом государственном "инструменте". Сколько бы ни говорили о деэтатизации российской политики (и на уровне "реального" это вполне подтверждается), идеологически оно как никогда сильно. Центр идеологической схемы находится именно на линии адресации, которая и определяет то, что "значит заниматься политикой" и "что значит государство", искажая "классические" образцы.

Российский полуавтомат - не циник, он "полу" именно в том смысле, что сам прилагает себя в качестве уникальной половины к "инструменту" государства, который должен "исполнить желание". Предел этого желания, однако, - не в осуществлении некоего своего желания, а в том, чтобы стать (быть) властью, то есть совпасть с самой инстанцией, которая ранее исполняла желания. Иными словами, желание стало тавтологичным, оно разыгрывается между двумя девайсами как пустое, но не равное самому себе - со стороны "отправителя" желания (или "политического субъекта") оно не может быть содержательно пустым, хотя предполагается, что его осуществление будет именно таким опустошением, отменой какого бы то ни было содержания (отсюда распространенная идея, что настоящая политическая власть ("верхушка") в России заведомо не имеет никакой идеологии, никакого политического содержания, ничего, что связывало бы ее на уровне дискурса). Это существенная поправка к психоаналитической модели "Золотого шара". В современных условиях "Золотой шар" исполняет только одно желание - превращает желающего в "Золотой шар". И, в действительности, императив желания состоит только в том, чтобы быть этим шаром, хотя эксплицитные содержания желания могут как угодно различаться.

Исчезла классическая интерпелляция, хотя многие до сих пор навешивают на инструмент государства старинный громкоговоритель на столбе, в надежде, что он проснется и что тогда его можно будет разнести в клочья, вместе с государством, которое должно срастись с таким громкоговорителем. Но и капиталистический цинизм не работает, даже у тех, кто оказались записными ценителями капитализма. Зона, которая помечена как "политическое", сложилась в систему, в которой "техническое" отношение к государству декларируется именно для того, чтобы косвенным образом совпасть с властью как таковой, которая при этом мыслится только в качестве государственной. Иными словами, профессионализм "на входе" - это свобода от профессионализма "на выходе", поскольку позиция совпадения с властью предполагает депрофессионализацию, свободу от дискурсивного элемента. В этом смысле требование "стать властью, чтобы заниматься изучением реальности" открывает именно ту действующую идеологическую предпосылку, что все не имеющее отношения к власти попросту не имеет здесь таковой "реальности", или имеет ее в исчезающе малой степени. Плох тот, кто не хочет быть властью, ибо так он расписывается в собственном несуществовании.

Техническая, прикладная а-государственность скрывает совершенно обсценный, метафизический этатизм, превращение государства не в главный институт "общественного договора", а в чревовещательный инструмент, чистую технику, заселенную "машинным духом", то есть властью, которая может исполнить только одно желание - сделать желающего самою собой, фальсифицируя таким образом любое содержательное определение "блага". Политические субъекты здесь отличаются от неполитических именно тем, что их желание к власти тавтологично - они хотят от нее того, чтобы она превратила их в себя, тогда как неполитические всегда хотят от нее чего-то особенного, разного и многого (денег, больниц, социального страхования - всего и не перечислишь). (Заметим, что этот момент "превращения в себя" радикально отличен от момента "взять власть".) Политика уже превращена поэтому в коммуникацию не классических "автоматов", а полуавтоматов, роботов, намеренно вводящих себя в заблуждение как в некий транс, который создает понятийные и "ценностные" видимости только для того, послать сигнал государству-инструменту. Но скрытой целью этой коммуникации является ожидание ответа "Государство - это ты!", неожиданное для самого агента превращение в единственную точку реальности, которая уже не зависит от внешней инструментальности государства, а способна "крутить" им как угодно (отсюда образ "руля"), распределяя сферы реального и нереального. Роботы, которые ввели себя в транс, готовятся стать абсолютным машинным кодом, который управляет самой их механикой на манер картезианского бога, то есть с возможностью сделать истинными даже логические противоречия.

В качестве частного следствия отсюда выводится то, что данный текст не является политическим и принципиально не может предполагать "диалектического" или какого угодно иного синтеза данных в наброске позиций. "Политическое" определяется так, что его описание, здесь лишь обозначенное, не составляет "политической позиции", а, скорее закрывает ее возможность. Такое закрытие, однако, задает возможность закрытия самого сезона идеологической игры непрямой адресации к власти.

Дмитрий Кралечкин