Тема: Старый новый порядок: одним Сталиным меньше

Десталинизация: политэкономия под покровом морали и права

Не секрет, что множество аргументов, имеющих хождение в отечественной политической культуре и выдающих свои предпосылки за нечто само собой разумеющееся, имеют четкую генеалогию, ограниченный набор идеологических ставок, скрытые следствия и т.д. Примером могло бы послужить понятие "человеческого капитала", недавно распространенное на все население России с целью оценки последнего. Такое понятие, поддерживаемое государственной риторикой и даже некоторыми вполне зримыми программами, представляется чем-то вполне очевидным и даже данным в ощущениях, тогда как на деле оно связано с многочисленными (прежде всего - антимарксистскими) теориями "человеческого капитала", разработанными в контексте неоклассической экономики - по сути, демонтирующими те формы противодействия маркетизации труда, которые составляли содержание публичной политики еще в первой половине ХХ-го века. Нам просто заново указали на то, что немногие в России способны превратить самих себя в автономные предприятия, в людей-капитал, выдав при этом столь сложную субъективацию через "фирму из одного человека" за нечто натуральное и самоочевидное: каждый должен стремиться к этой "фирме по имени Я" (для этого даже не обязательно становиться ПБОЮЛ) с тем же рвением, что и к новому айфону.

Но порой идеологические и политэкономические ставки гораздо менее очевидны, поскольку скрыты - на первом шаге - культурными и моральными кодами. В частности, в развернувшейся дискуссии по поводу "националистических" и "красных" учебников истории из раза в раз повторяется мысль о том, что "отсутствие осуждения" сталинских преступлений, аналогичного осуждению фашизма, является фундаментальной лакуной современного российского государства, неким то ли первородным, то ли незамоленным грехом, не просто бросающим тень на все современные политические и правовые отношения, но и подрывающим легитимность государства в целом. Кажется, что этот аргумент развертывается на уровне идеологии и морали, предлагая простенький вывод: "если государство не отказалось от своего фашизоидного прошлого, значит оно и по сей день остается фашистским". Однако идеологическая составляющая развертывается и в политэкономию, и в политику, надо лишь понять как архитектонику аргумента, так и его генеалогию.

"Вопрос о Сталине", кодируемый в нравственных и юридических терминах, на деле поддерживается политэкономическими рассуждениями (отчасти утопического, отчасти исторического характера), предполагающими восстановление жесткой оппозиции либерализма и любых форм государственного интервенционизма. Политэкономически этот вопрос воспроизводит "фобию государства", представляя последнее в качестве несомненного зла - по крайней мере, если государство оформляется особым образом. Иначе говоря, важно понять, как именно аргумент о возможной "десталинизации" воспроизводит сам комплекс "уравнивания" различных форм "этатизма" и "дирижизма", выписывая их в виде большого коллективного врага или противоестественной тенденции.

Конечно, в "большой перспективе", такая оппозиция связана с конструкцией буржуазного государства в целом, в котором, с одной стороны, уже господствует представление о том, что только экономическая свобода как институт может служить источником легитимации, то есть, в пределе, буржуазное общество вообще требует устранения независимой "сферы политического", независимого "политического кода", истолковываемого просто как архаический способ принуждения (маркером тут, видимо, может выступить Айн Рэнд, заявившая, что выбирать всегда приходится из двух социальных медиумов - медиума денег и медиума насилия, поэтому буржуазная демократия - это просто общество, выбравшее более справедливый "медуим", поскольку "перед деньгами все равны", в отличие от насилия). Однако, исторически, в том числе в период классических либеральных режимов т.н. laissez-faire, буржуазное государство приобретает ту автономию, которая всегда оставалась проблемой - например, для марксистской теории: именно тот факт, что господство при капитализме не требует непосредственного применения насилия и, соответственно, план политического господства расходится с планом господства экономического (президент страны - не обязательно самый крупный капиталист), формирует автономию, предполагающую, что идеальная "гражданская легитимация" или "легитимация из исходной позиции" всегда накладывается на реальную историю государства, подгоняя последнюю к некоторой легитимационной телеологии (например Джон Ролз доказывал, что завоевание Англии Вильгельмом Завоевателем может быть вписано в идеальную историю буржуазной легитимации по Локку).

В конечном счете, автономия буржуазного государства, с одной стороны, обеспечивает поддержание "общих условий" воспроизводства экономического господства, а с другой - всегда выступает в качестве "частично делегитимированного" института, поскольку этот "общий" характер государства представляется чем-то излишним по отношению к чисто экономическому воспроизводству господства, тем опасным "дополнением", которое и необходимо, и подозрительно. Разумеется, исторически государство никогда не было эманацией идеального буржуазного "взаимодействия", то есть институтом, легитимированным исключительно горизонтальными, то есть "равными" и "непринудительными" (в буржуазной идеологии, а не реально) экономическими отношениями. Другой вопрос - как именно выполнялась автономия государства и что она влекла за собой. Например, в Британии второй половины XIX века государство выступило в качестве института, поддерживающего публичную сферу, которая противодействовала проведенной тем же государством тотальной маркетизации начала XIX века. В любом случае, общей проблематичности "буржуазного государства", как своеобразного политического оксюморона, недостаточно для наделения аргумента о десталинизации-как-денацификации реальной силой и привлекательностью. Разумеется, сталинизм, в такой перспективе, - это вариант этатизма, однако таким же этатизмом представляются и многие иные политэкономические системы (например, Франция времен де Голля: даже когда план Рюэффа уже начал действовать, экономика все равно оставалась "плановой", так что даже либерализация могла осуществляться только по плану).

Ордолиберализм: выстраивание комплекса "фашизм/сталинизм/этатизм vs. либерализм"

Эффективность (и аффективность) аргумента о необходимости десталинизации можно понять, если вернуться из неолиберального контекста нашего времени, заданного, по большей части, американским неолиберализмом, к истории Фрайбургской школы и ордолиберализма как первой развитой неолиберальной доктрины, определившей базовые изменения современных стратегий государственного управления. Отличие ордолиберализма (названного так по весьма влиятельному и выходящему до сих пор экономическому ежегоднику "Ordo", основанному Вальтером Ойкеном и Францом Бёмом, двумя крупнейшими теоретиками Фрайбургской школы, в 1948 г.) от классического либерализма впервые было в развернутой форме проанализировано Мишелем Фуко на семинаре "Рождение биополитики", а затем привлекло внимание множества исследователей, занятых проблемами так называемой "говернaментальности", то есть не "государства" в его классических идеологических определениях, а связок, альянсов дискурсов и практик, определяющих реальность управления, ее координаты и условия возможности.

Не пытаясь резюмировать исследования Фуко и его последователей, здесь достаточно отметить следующее. Концепция ордолибералов, сложившаяся в общих чертах уже до Второй мировой войны (такие теоретики, как Ойкен, активно участвовали в сопротивлении фашистскому режиму), полностью переформатировала классическое представление о натуральности или данности рынка и о "справедливой цене" как том пункте, где эта натуральность дана в наибольшей степени. Ойкен, испытавшей серьезное влияние со стороны феноменологии Э. Гуссерля, пришел к выводу, что механизм рыночной конкуренции не существует как "данность", а нуждается в выстраивании ряда условий, которые позволяют ему работать в наиболее чистом виде. Этот момент достаточно сложен, поскольку, по сути, все политические меры и вообще работа социальных кодов приравнивалась в концепции Ойкена к феноменологической редукции, позволяющей высвободить конкуренцию как "абстрактную машину", в реальности всегда растворенную в тех или иных эмпирических отношениях. Большинство исследователей считают ордолиберализм вариантом институционализма, однако следует отметить, что экономический механизм конкуренции (не существующий реально) не существует и как "конструкт", поскольку его "эйдетическая природа" - не совсем то же самое, что просто реальность некоего института. В этом смысле, конкуренция не является всего лишь институтом, в отличие от системы "rule of law", поскольку правовое состояние - это именно то условие, которое позволяет выделить экономическую игру конкуренции, но не она сама.

Эйдос рыночной конкуренции обладает своей собственной когерентной логикой, которая не поддается произвольной трансформации, напротив, эта логика должна высвобождаться в контексте особой государственной политики, которая впоследствии и послужила для формирования "социально-рыночной" концепции послевоенной Германии. В политических терминах, это означает, что сфера государственного "планирования" и действия выписывается парадоксально: либеральное государство нового типа должно не определять свою "агенду", то есть список тех мер, которые следует осуществлять, принимая во внимание автономию рынка, и которые, следовательно, уже ограничены наличием производительного рынка, а редуцировать все те социальные механизмы, которые препятствуют высвобождению логики конкуренции, и, соответственно, продуктивно редуцировать само себя. С ордолиберализмом сам термин "интервенционизм" становится, таким образом, несколько анахроничным: государство и рынок не будут отныне представляться в качестве независимых реалий.

То есть значимым моментом является то, что эйдетической, то есть автономной и внутренне когерентной природе экономической конкуренции как особого механизма, которому могут мешать всевозможные социальные и политические отношения и коды, препятствует и собственно произвол государства. Важнейшим достижением ордолибералов, обусловленным предвоенным и военным контекстом, стало выстраивание сложного уравнения, позволяющего приравнять все формы государственного вмешательства, всевозможных "программ" погашения негативных эффектов рынка, форм социальной помощи и вообще любой социальной политики, не заданной экономической конкуренцией, к "предельной" форме, которой стал немецкий нацизм. Иначе говоря, в каждом случае, когда государственная политика не преследует цели высвобождения механизма конкуренции как истины рынка, ее результатом оказывается та или иная форма фашизма. Вильгельм Рёпке, другой основатель ордолиберлизма, обвинил в потенциальной фашизации "план Бевериджа", в действительности не только ставший вариантом кейнсианской политики, но и наследовавший принципам публичной сферы как пространства, защищенного от рыночной гегемонии. В том же фашизме был уличен и New Deal Рузвельта.

Само сходство политэкономических стратегий разных стран в период между двух войн, означавшее отмену классических либеральных режимов, в том числе и в сфере международных отношений, не является чем-то загадочным (эти изменения стали, как известно, сюжетом "Великой трансформации" К. Полани). В конце концов, и Кейнс, составляя сценарий пропагандистской радиопередачи в ответ на речь германского министра экономики Вальтера Функа, развивавшего идеи "Нового экономического порядка", заметил, что преимущества "свободной торговли" (то есть классического laissez-faire) являются слабой приманкой, поэтому надо сделать то же, что предлагают немцы, только лучше и решительнее. Тезис ордолиберализма заключался не в этом сходстве, а в том, что "нацизм" выступил в качестве истины всех этих многочисленных программ, то есть в качестве их телеологического завершения. Соответственно, нельзя "извлечь из нацизма рациональное зерно", выделить некий общий нейтральный знаменатель ограничения капитализма или его сохранения - напротив, любая такая общая черта тяготеет к превращению в элемент нацизма. То есть достаточно принять любой "общий" элемент из ряда этих "сходств", например государственное планирование или стремление к полной занятости, чтобы прийти к этой "истине", кончить нацизмом.

В отличие от Франкфуртской школы, ордолибералы доказывали, что именно манипулирование абстрактной машиной конкуренции приводит ко всем тем эффектам, которые мы связываем с "капиталистическим производством" (например, к стандартизированному потреблению, массовому обществу и т.п.), а не наоборот "сам" капитализм порождает все эти эффекты. Точно так же и крушение классического государства, его превращение в тоталитарные правления, по версии ордолибералов, - не результат влияния рынка или форма его спасения "иными средствами", а, напротив, всего лишь распространение, развертывание государства в его претензии управлять экономикой по собственному произволу, вопреки его формальной логике: нацистское государство - всего лишь логичное завершение этого развития, в результате которого приходится отстранить классические репрезентативные механизмы, заменяя их Партией и властью фюрера. Еще до формирования концепта "тоталитаризма" ордолибералы смогли эффективно уравнять фашизм и любое плановое/государственное хозяйство, в том числе и сталинизм, продемонстрировав "неизбежность" катастрофического варианта, к которому приходит такое государство. Все эти версии государственной политики противостоят тому устройству государства и тем формам его легитимации, которые возможны в ордолиберальной перспективе.

Соответственно, и крушение нацистской Германии выступило для теоретиков ордолиберализма не только подтверждением их базовой установки о равенстве и катастрофичности любых "интервенционистских" режимов, но и определило варианты послевоенного государственного строительства, переоформив саму проблему легитимации. Отныне вопрос не в том, как именно ограничить государство и какие функции ему передать (как это было в классическом либерализме), и даже не в том, как идеологически легитимировать государство свободными экономическими отношениями, а в том, как выстроить государство "с нуля", если единственным его основанием является работа по обеспечению функционирования машины экономической конкуренции как эйдоса рыночной логики в целом (таким образом, конкуренция заместила "равновесие" как главный со времен Адама Смита концепт классических теорий).

В государстве, которое создается с нуля, неолиберальная политика находит наиболее адекватное поле собственного применения, поскольку политический порядок возникает здесь из пустоты исторического и национального краха, замещая ее той логикой легитимации, которая предполагает, что все экономические агенты, пользуясь своей экономической свободой, производят не только социальный, но и политический консенсус, обеспечивающий легитимностью ту форму правления, которая поддерживает и обеспечивает отправление экономической свободы в форме ничем не ограничиваемой конкуренции (известно, что ордолибералы считали "монополии" не естественным результатом конкуренции, а как раз продуктом вмешательства в ее механизм). Рынок становится местом политической истины, но эта истина - как в феноменологии Гуссерля - не существует в виде данности, а должна постоянно выделяться, высвобождаться за счет сложных редуктивных процедур. Разумеется, социально-рыночная политика послевоенной Германии не была "воплощением" ордолиберальной доктрины, однако последняя задала не только формат легитимации, но и способы такой модернизации общества, конечной целью которой было не абстрактное общее благосостояние и не мифический прогресс, а именно превращение любой социально-экономической единицы в разновидность предприятия или фирмы (в частности, это проявилось в страховой политике).

Государство с нуля

Этот небольшой экскурс в историю либерализма позволяет сделать некоторые замечания, касающиеся актуальной политэкономической структуры и идеологической борьбы.

Ордолиберальная программа "учреждения государства с нуля" - не только исторический феномен, но и жесткая теоретическая программа, предполагающая, что действительно рациональное государство может быть выстроено только тогда, когда сфера собственно государственного управления полностью вписывается в логику конструирования и поддержания работы механизмов конкуренции. Иначе говоря, только в этом пункте и только такими "радикальными" методами возможно легитимировать государство буржуазного типа, освободив его от "аристократической", "феодальной" или "публичной" архаики. Государство обеспечивает те институты - прежде всего правовые (отсюда переоформление концепции "правового состояния") - которые позволяют развертываться логике конкуренции, но содержательно государство не имеет права вмешиваться в последнюю - фактически, право на такое вмешательство было отнято историй нацистской Германии. Ордолиберальное государство оказывается поистине кантианским, поскольку мыслит себя в качестве провайдера "формальных условий", тогда как любое содержательное вмешательство (например, стремление улучшить благосостояние какой-то части общества, развить какие-то новые отрасли экономики и т.п.) ставится под запрет.

Новое государство - не "рыночный агент", преследующий свою частную прибыль, а трансрыночный гарант и конструктор, задающий поле высвобождения конкуренции, которая, по словам Рёпке, сама определяет главный социальный принцип строящегося общества: "всеобщее равенство перед неравенством". Если политические институты каким-то образом нарушают этот принцип, согласно которому все в равной мере могут стать неравными, то есть все имеют совершенно равные права на актуальное или будущее неравенство, - нарушают, например, путем искусственных монополий, привилегий, рент и т.п., - такое государство лишается легитимности, даже если оно формально выстроено как "демократическое", то есть даже если оно действительно поддерживается большинством населения. Политический консенсус, порождаемый гражданами, участвующими в свободных экономических взаимодействиях, - это вовсе не некое совокупное мнение, выражаемое на выборах или определяемое социологическим опросом. В конечном счете, в неолиберальной демократии такого типа правление легитимируется не людьми и не гражданами, а только субъектами, на которых реализуется абстрактная логика рыночной конкуренции и которые субъективируют самих себя в качестве независимых частных фирм. Вся остальная часть населения, если она наличествует, нелегитимна в качестве источника легитимации.

"Государство с нуля" позволяет освободиться от своего двойника, то есть традиционного государства (что бы под ним ни понимать), задав движение к неолиберальному порядку, в котором политическое господство наконец-то перестанет отличаться от экономического воспроизводства. Соответственно, воспроизведение ордолиберального комплекса "этатистские (читай фашистские) экономики vs. либерализм" служит не только для описания, но и как средство реальной делегитимации того или иного государства. Воспроизводство аргументов о необходимости повторной десталинизации указывает на то, что проект "государства с нуля" так и не был реализован, то есть никакой вариант социально-рыночной политики ордолиберального типа в новейшей российской истории так и не состоялся. Но, "все еще в будущем".

Подводя все формы "вертикального" или, иными словами, нелиберального государства под одну "истинную" (то есть тоталитарную) форму, требование десталинизации оживляет всю конструкцию единственно возможной легитимации, указывая на то, что легитимное государство еще только предстоит создать, хотя его легитимность может быть вообще не связана с формально-демократическими принципами. Иными словами, от дискурса стандартного "модернизационного" либерализма нас просят перейти к точке "инициализации", к тому моменту, когда государство можно форматировать, отправляясь от необходимости выстроить легитимное правление в политическом вакууме - в той ситуации, где остается только восстанавливать единственный "не опровергнутый" вариант политического существования как экономического воспроизводства, то есть господство "децентрализованной" конкурентной системы, даже если "носителей" этой конкуренции не так-то просто найти. Дело не в том, что немцы после войны "поступили правильно", т.е. осудили нацизм и смогли зажить правильной рыночной жизнью, дело в том, что только смоделировав состояние государственного краха, описываемого в терминах ордолиберального комплекса, можно попробовать заново инициировать "правильное" государство, которое через какое-то время приведет к воссозданию условий повышения "качества человеческого капитала". "Осудив Сталина так же, как немцы осудили нацизм", мы можем инсценировать момент политического и исторического краха, являющийся необходимой составляющей ордолиберального комплекса и либеральной модели легитимации. Конечно, инсценировка такого момента - не достаточное для перезапуска государства условие, но явно необходимое.

Возможен, конечно, и обратный, зеркальный, вариант - не идеологическое, а именно реализуемое в перспективе ордолиберальной инициации политическое, военное или силовое демонтирование государства, тем более что последнее вовсе не является неким историческим монолитом, а само проявляет определенные тенденции к распаду, например в форме партикуляризации составляющих его институтов и агентов. Вопрос лишь в том, как именно в момент распада государства инициировать работу ордолиберального комплекса, то есть запустить именно социально-рыночную политику (в одном из ее вариантов), а не перейти к некоему еще более архаичному и "силовому" государству. Поскольку сам по себе "рынок" не существует и не возникает как данность, а прежний институт государства (вместе с его кадрами) коррумпирован, остается полагаться на так называемый "импорт демократии", который на деле является импортом механизмов конкуренции. Проблематичность подобных программ была продемонстрирована в последние годы не единожды. Однако только при возможности запустить подобный процесс "с нуля" может затем появиться шанс выстроить дискурс о государстве в классических неолиберальных координатах, то есть через представление о "размере государства" или "оптимальном размере правительства", под которыми имеется в виду оптимальный объем государственных расходов, оптимальная политика налогообложения и т.д. Количественные оценки возможны только при качественном единообразии, в любом ином случае они выступают просто в качестве стимулов к установлению такого единообразия.

Закат неолиберальных правлений

Разумеется, все вышесказанное не нацелено на представление неолиберальных правлений в качестве имени того зла, которым для ордолиберализма выступало как раз интервенционистское государство. Вероятно, если выбор задается по формуле "или, или", то есть "или деньги, или насилие", лучше выбрать деньги, но само это определение "лучшей опции" может и не мотивироваться ни большими деньгами, ни малой силой. Можно было бы согласиться даже с требованием "десталинизации" по ордолиберальной модели, однако, несомненно, время для подобного исторического шага явно упущено, да и в глобальной перспективе подобный шаг выглядел бы довольно нелепо. Конечно, выполненное в вольной форме осуждение политических преступлений прошлого не означает автоматического выполнения программы инициализации государства с нуля. Более того, сама эта программа в ее политэкономическом измерении радикально расходится с требованиями "памяти" и "истории", которые обычно структурируют те или иные попытки "осмысления опыта" (так, Фуко подчеркивал, что социально-рыночная программа Ойкена и других была нужна, чтобы "прервать" связь времен, чтобы можно было легитимно существовать после национального и исторического краха). Тем не менее, в актуальной ситуации воспроизводство ордолиберального комплекса с соответствующими стратегемами выглядит вполне "идейно" оправданным именно потому, что инициализация с нуля в новейшей истории России кажется не реализованной, т.е. сложилась смешанная политэкономическая система, в которой элементы неолиберальной экономической политики сосуществовали с остатками социального государства и неоэтатистской идеологией. Естественно, анализ этой политэкономии - отдельная задача, которая не может быть решена несколькими замечаниями.

Важнее другое. Теоретическим достижением ордолиберализма принято считать критику марксистской теории единой "логики" капитала. На ее месте ордолибералы видели множество "капитализмов", каждый из которых выстроен в определенном институциональном контексте. Как уже было сказано, этот подход не совсем четко коррелирует с представлением конкуренции в виде абстрактного механизма, поскольку указывает, скорее, на проблематику так называемого "embedded liberalism", то есть либерализма как институционально-политического режима, определенного теми или иными культурными и историческими кодами. В ордолиберализме, по сути, спрятано множество "институциональных" форм капитализма - наброски, проекты по высвобождению и поддержанию предельной формы чистой конкуренции. Но сам факт открытости и незавершенности таких набросков указывает на то, что капитализмов много, и потому их бессмысленно выстраивать в некую телеологическую цепочку или, тем более, предсказывать распад одного-единственного Капитализма. Тезис о множестве капитализмов представлялся ордолибералам единственным способом решить вопрос о продлении капитализма как такового: капитализм может сохраниться, если его клоны сколько угодно сильно отличаются друг от друга, предполагая, однако, общую истину, общее значение, то есть логику конкуренции.

Сегодня вопрос о продлении капитализма актуален так же, как и в 30-е. Однако не менее значим и вопрос о "множественности государства". Сегодня капитализм спасается государством, и уже ясно, что это другое государство, трансформируемое самой этой спасательной работой, пусть и связанное генеалогически со своими неолиберальными предпосылками. Рынки спасаются по-разному, и уже это может говорить в пользу множественности государств. Но вопрос, опять же, не в том, какая именно форма государства понадобится для нового спасения капитализма (будет ли, как считают некоторые теоретики, такое государство вынуждено отказаться от демократических форм правления), а в том, может ли государство брать на себя какие-то иные функции кроме спасения капитализма (в чрезвычайных обстоятельствах) или его поддержания (с прибавкой в виде социальной политики). Вопрос в переоформлении теории и практики легитимности государства. Роль государства в качестве такого спасателя, с одной стороны, требует от него определенной изобретательности, но с другой - удерживает его на границе легитимности и, в конечном счете, ставит под вопрос его автономию, причем в чисто практическом отношении, за счет внутренней маркетизации государства как всего лишь несправедливого рынка. Неолиберальные правления разрушаются как в результате неустойчивости, антиномичности своей логики, так и при чрезвычайном экономическом положении, требующем разработать проект нового государственного правления, спасающего рынок от него самого. Разумеется, это лишь первый шаг на пути к постановке вопроса о будущем государства, то есть государства, которое пока остается буржуазным, но, возможно, потребует построения действительного, а не инструментального пространства собственной автономии. Как может быть выстроено действительно публичное государство, если оно дистанцируется от логик и насилия, и денег, и порожденного рынком политэкономического консенсуса - вопрос ближайшего будущего.

Дмитрий Кралечкин

В оформлении использована работа Барри Брунера "Диктаторский проект"