Диалоги о Сталине. Часть вторая

Продолжение разговора о сталинизме с госпожой Стратонавткой. Очень уж поучительная вышла беседа.

Стратонавтка: Мой народ Сталина не любил и при нем страдал, а как тот умер - то народ обрадовался.

Плохой бренд выбираете. У вашего "работающего" бренда будут следующие опознавательные знаки - ГУЛАГ, победа любой ценой, у стен тоже есть уши, Лубянка-Колыма-Магадан, идеология, страх, зависимость. Зачем вам такой - даже работающий и узнаваемый бренд, как Сталин? Ищите другие бренды. От такого выбора срочно хочется стать либерастом. Бренд Сталин может быть заменен кучей других, стоит только поскрести по сусекам. Личность слишком неоднозначная.

Почему? Потому, что нужно не забывать, символом чего эти товарищи являются. Если в ваших рассуждениях есть место этике, конечно.

Есть масса вариантов, что раскручивать. Например, если двигаться от того, что помогло бы стране выйти из кризиса и встать на общественно активную позицию, то лучше уж идеалы просвещения использовать. Вспомнить о героях, которые о свободе говорили, от крепостного рабства освобождали и т.п. (Сталин кстати снова закрепостил крестьян). Хорошенько покопаться в истории.

Главное - мне непонятна ваша цель - чего конкретно вы хотите добиться, вызвав дух Сталина? На возникновение чего направлен этот ребрендинг?

У меня такое впечатление, что люди забыли историю. Это большая ошибка - историю забывать. Скоро Сталин снова постучится. Мы к этому готовы?

У меня впечатление, что люди будут готовы к демократии только лет через 50. Сейчас, когда еще живы воспоминания о "прекрасном далеке" и о талонах на сахар и муку начала 90-х (виноват, конечно же, Гайдар, кто ж еще?), люди будут отчаянно держаться за прошлое, думая, что на него нужно опираться.

Но кто сказал, что опираться на прошлое необходимо? Разве не видно, что прошлое утягивает назад - в коммунизм, Сталина и концлагеря? Если кто-то действительно хочет что-то изменить - меняйте цели. Не хотите менять целей - подвиньтесь, пока не подвинули вас ваши же студенты.

P.S.: Извините, что так немногословно...

P.S.2: Демократы и либералы, вы на призыв к Сталинизму будете как-то реагировать? Что же так тихо-то? Подрабинек побегал - и все? Это большая ошибка - делать вид, что консерваторов не существует. Демократия станет возможной только тогда, когда чаяния второй стороны будут рассматриваться и конкретно критиковаться.

Хлеба и зрелищ! Дискуссий и критики!

Ашкеров: Зачем Вам мои ответы, если у Вас и Вашего коммьюнити уже есть свои? Дискуссия представляет интерес, если наблюдается взаимное влияние позиций, а у Вас одни речевки агитпроповские.

Тут и не в Сталине, собственно, дело, а в преемственности этих речевок коллективной доксе 30-х: враг не дремлет, будьте бдительны, история выдала свой приговор и проч. Все эти Ваши сентенции типа "Сталин постучится", "ваши студенты подвинут", призывы к суду широкой общественности ("демократы и либералы - вы где?") и симптоматичный ответ: "А почему это Ашкеров стал д.ф.н.?" - как это знакомо, как преемственно экстатике коллективных порицаний и судилищ.

Тут если не совесть, то хотя бы минимальный политический вкус должен быть…

В ней, в этой дискурсивной преемственности, и состоит настоящий сталинизм, который давно и с большим успехом пожрал и самого Сталина. Сталинизм как реальность.

Разоблачение "культа личности" стало основополагающим для современных медиа механизмом публичного доноса. Опубличивание доносов вместо "подметных писем" - единственное косметическое различие, отделяющее 30-е от 90-х с 00-ми.

Все прочее в Ваших рассуждениях это, извините, плохо сплетенное макраме!

Стратонавтка: […] Мой вопрос, собственно, состоял в том, нет ли другой фигуры, довольно сильной, которая бы оказывала влияние на людей? Например, Пушкин. Пушкина знают даже лучше, чем Сталина. Но Пушкин вам не подойдет потому, что он анархист, а Вы заинтересованы в идее консолидации?

Насчет демократов и либералов я честно задавалась вопросом. Потому как они обычно запаздывают в реакции, или пытаются реагировать автономно. Мне эта автономность не нравится: демократы не хотят замечать правых, правые не хотят замечать левых, ну и т.д. В науке то же самое - никто не хочет замечать другие направления на своем поле. Мне же интересна возможность диалога или хотя бы принятия во внимание тезисов конкурентов.

Но поскольку я на поле политической философии - ничто, то пойду учиться плести макрамэ лучше...

Ашкеров: Я Вас и не отождествлял, хотя насчет коммьюнити не скромничайте - оно у Вас вполне себе!

Что касается Пушкина - пример, имхо, неудачный. "Наше все" как-то девальвировалось от многочисленных стенаний по поводу вечных ценностей. Но интересные фигуры есть, конечно. Навскидку - Герцен.

Однако это не отменяет вопроса о Сталине, поскольку можно сколько угодно выдвигать "незаслуженно забытые" фигуры, но никакой реакции (заметьте, не только положительной) они особенно не вызывают. В смысле разговора о Сталине я лишь "остаюсь с моим народом" (выражаясь строкой Ахматовой), а оставаться с народом для политического философа есть, по моему скромному мнению, позиция интеллектуальной честности. (Даже если народ не хочет быть народом, хочет не так, как ты хочешь этого от него, или не хочет, чтобы с ним оставались).

То, что Вы говорите про идеологические позиции и философские направления, весьма точно, но именно потому, что мы смотрим на это сходным образом, Ваш тезис уже не вполне справедлив - чему в данном случае только стоит радоваться.

Стратонавтка: Спасибо!

Герцена, кажется, не знают люди. Горького в школе читали.

Насчет "оставаться с народом" это Вы интересно сказали. Не могу сказать этого про себя. Я имею в виду вот что: я часто слышу, что уровень ТВ- и радиопередач, допустим, ориентирован на народ. При этом качество довольно низкое. Однако высказывается именно этот тезис: мы ориентируемся на народ, это то, что ему интересно.

Я же удивляюсь: народ не так активен на самом деле, он потребляет то, что есть. Почему бы не повысить уровень ТВ-контента и не предлагать людям того, что они заслуживают? Ведь народ просто используют. Я не имею в виду "Культуру", разумеется.

Поэтому мне интересно, что стоит за этим "быть с народом"?

Ашкеров: Начну издалека: сложившееся противопоставление Гайдара Сталину выражает глубочайший кризис демократической традиции в России.

Собственно, то, что эти фигуры оказались противопоставленными свидетельствует о том, что народ исчез как политический субъект (причем исчез без всякой надежды на воскресение).

Народ мы понимаем так, как понимают его медийщики, - другое понимание в "интеллектуалистской среде" вообще дурной тон.

В чем состоит кредо медийщиков (прежде всего жрецов ТВ)? В том, что есть некая "тетя Мотя", жительница "страны Петросянии", с отмороженным перцептивным аппаратом и генетическим дурновкусием. То есть "народ" - это заведомо инстанция пошлости (одновременно пошлое оказывается тем, что "пошло в народ").

Но это еще цветочки. Есть и ягодки, - когда "народное" выступает социальным эквивалентом "испроченного" как в магико-ритуальном смысле ("крокодил не ловится, не растет кокос"), так и этическом смысле ("быдло - оно быдло и есть" и проч.). Крайней позицией я здесь считаю "социологическое" признание в том, что "народ не существует", как говаривал Бурдье, "это лишь пузырек чернил". Эти позиции подвергают инверсии и в то же время развивают линию радикального народничества, основанного на принципе "для народа, но без народа".

Оппонирование подобным интеллектуальным и медийным стратегиям я как раз и считаю практикой "пребывания с народом". Из "пребывания с народом" не следует, однако, ни того, что я считаю его субстанцией в гегелевском смысле, провиденциальной силой в духе русской религиозной философии или мистериальным общинным телом в логике русского же анархизма.

Стратонавтка: На мой взгляд, здесь есть одна важная штука - о народе. Если мы, в духе интеллигенции 19 века говорим о народе, который надо образовывать (или в духе Толстого, что с ним нужно сливаться), то возникает вопрос - какое направление поддерживается? Если консерватизм сообщества, то интеллигентская логика правильна - консервируем народ, ставим интеллигенцию апостолами, интеллигенция - спасители, народ - спасаемые рабы, все прекрасно.

Но возникает вопрос при этой логике - хочет ли народ быть спасаемым? Хочет ли он помощи? Нужны ли ему руководители? Народ власти уже не верит. Реакция на власть - уход в пассивность, в сон. В 19 веке будили - а потом начался Советский Союз. Поэтому снова вернуться в спячку.

Следующий вопрос - "народ" ли это? После "граждан" разве народ сможет быть народом? Может, не народ уже это, а общественность (или почти общественность)? Если так, то консервативный путь сегодня уже заказан, и нужен модернизационный? Если так, то пробудить общественность ото сна (или превратить граждан в общественность) можно только заставляя проявлять активность. И здесь нет ничего лучше майоров Дымовских. Сам Дымовский - это пример как раз народа, пробудившегося ото сна. Это путь.

Так что, может, народ действительно исчез. И лично я могу это маркировать только положительно.

Ашкеров: Я бы не связывал революционно-демократическое "народничество" с консерватизмом. Точнее связывал бы лишь в той степени, в какой "консервировали" народ в рабском состоянии именно демократы, - включая и демократов гайдаровско-чубайсовского извода.

Вопрос о том, хочет или не хочет народ быть спасаемым, нужно ставить еще жестче: спасаемый народ не может ничего хотеть, он не может быть носителем воли и субъективности.

Идем дальше - народ и есть гражданская структура, поэтому никакой дилеммы "стать гражданином" или "вернуться в народ" не существует.

Это сугубо элитистское, даже я бы сказал, элитистско-олигархическое прочтение демократии: есть народ ("урюпинск", "крыжополь", "бирюлево", "быдло", "лохи" и проч.), а есть граждане,- изрядопорядочные, разумеется, - описываемые в первую голову прилагательным "свободные".

Дымовский - фэйк гражданина и скорее всего банальный технологический продукт. И это точно не путь.

Исчезновение народа - известный тезис. Никто иной, как Маркс говорил о вековой буржуазной мечте по поводу власти буржуазии без народа.

Стратонавтка: "…спасаемый народ не может ничего хотеть, он не может быть носителем воли и субъективности". А вот это как раз очень опасная трактовка (именно поэтому я предлагала отказаться от понятия "народ"), ибо развязывает руки власти и делает ее "Великим Инквизитором". Как это происходит? Для начала берется термин 19 века ("народ", видимо, по привычке использовать этот конструкт), который сформировался в определенных условиях - борьба с царизмом и "крепостным правом", где все были одинаковыми, т.е. рабами. Он присобачивается к сегодняшним условиям.

С рабством покончено, нужно поддерживать личностное начало у людей - только это является эффективным методом в изменении общества - чтобы каждый смог стоять за свои права с ментами и чиновниками. Однако "народ" - это понятие - не дает сформировать необходимую для такого отношения с властями концепцию, и закрывает путь к построению правового государства. А другого пути нет.

Именно поэтому я считаю, что понятие "народ" консервирует общество, консолидирует его в общую массу, а у массы нет ни личности, ни ответственности. Зачем тогда это понятие, если оно не работает?

То есть и волю, и субъективность развивать надо, что присутствует в каждом, но изымается, когда масса сгоняется в "народ". По-моему, это неконструктивный путь.

А что касается буржуазии без народа - то это все выдумки Маркса. На деле же - в одной очереди стоим и в одном метро ездим.

Ашкеров: Стояние представителей разных социальных групп в одной очереди ни в одной из социологических теорий не было аргументом в пользу того, что стоящие образуют народ. Они даже пресловутую "массу" не образуют ("масса" представляет собой конгломерат негативистских истолкований народных качеств). В лучшем случае стоящие вместе образуют толпу.

То, что вы описываете в рамках кейсов "метро" и "очередь", является подтверждением не всеобщей "народности" населения, а предельной атомизации, когда социальные связи структурированы по модели случайного соприкосновения - как при броуновском движении. Хуже того, сама социальная связь тоже понимается в броуновском смысле - спихнул, подвинул, толкнул, пнул, сковырнул, подсидел. Заметьте: метафоры общественных интеракций целиком подверстываются под такой атомарный физикализм. С ним прекрасно монтируется логика мести, которая сегодня завладела умами.

Сказать, что вся эта атомизация равносильна поточному производству личностей (и что капитализм автоматически гарантирует такое производство) - непозволительная наивность. Наоборот, Модерн уравнял личностное начало истории с героическим.

Однако сегодня можно повсеместно наблюдать дегероизацию исторической реальности. Дегероизованная личность, конечно, не совсем оксюморон, но нечто близкое к оскюморону. Дегероизованная личность - это личность, которая неким выдающимся образом исполняет чужие партитуры, попросту "поет с чужого слова". Поэтому примером личностной идентичности эпохи дегероизации являются актеры, певцы, короче говоря, разнообразные "звезды". Но и "звезды" сегодня по большей части ностальгические, то есть оставшиеся нам в наследство от героической эпохи. Они владели способностью олицетворять культурные архетипы - что тоже, по-своему, героизм.

* * *

Суммируем итоги. Во-первых, бренд "Сталин", вопреки тому, то думал сам Сталин, выступает условием возможности идентификации народа. (Сталин, как известно, был противником теории "героя", дающего возможность состояться "толпе"). Народ - просто иное именование героического в истории. Это коллективный герой (в отличие от филистерского "индивидуального героя").

Во-вторых, "народный" и "народнический" (левый) дискурсы окончательно разошлись. "Народный" дискурс - это дискурс антипредставительский и антидемократический. Точнее сказать, демократия в народном дискурсе не рассматривается как проблема представительства. Народ не хочет никого представлять и себя в первую очередь. "Народ" и есть нулевая степень представительства. Однако как конструкция "народ" показывает, что любая представительская демократия держится исключительно на апориях.

В-третьих. Из предыдущей постановки вопроса следует нетривиальный вывод. Существуют и действуют сложные системы представительства, основанного на отказе себя представлять. Любая идентичность воплощает собой опыт невозможности идентичности (которую рассматривают как собственность, но не могут присвоить). Точно также отказ от представительства сам по себе включен в конструкцию представительской власти.

В-четвертых, "народная политика" образует пару с политикой чистого репрезентативизма. В домодерновые времена эта пара была вполне гармоничной, поскольку чистый репрезентативизм соотносился не бюрократией, а с монархическим помазанничеством. Сегодня гармонии нет. Единственный способ гармонизации - обюрокрачивание народа. Бюрократия возникла и существует как институт демократизации помазанничества. Народ выступает в двоякой роли движущей силы и ограничителя этого процесса. При этом народ является инструментом и целью обмирщения политической теологии.

В-пятых. Народ по большому счету лишь остаток, возникающий при трансформации благодати в ее технологический эрзац - "харизму". То, что действительно должно быть поставлено под вопрос в контексте вопроса о народе, так это его роль заглушки в системе коммуникации естественного и сверхъестественного аспектов существования. Сверхъестественное благодаря народу оказывается антикоммуникативным. Хуже того: качества сакральных объектов приписываются масс-медиа - не только СМИ, но и любым системам, где, по формуле Маклюэна, сообщение играет роль медиума. Из антикоммуникативности медиа (подмеченной еще Бодрийяром) выводится их сверхъестественный статус.

В-шестых. Антикоммуникативность и нежелание представительства укладываются в общую конфигурацию. Политические бренды возникают как эффект того, что эта конфигурация оказывается подвергнута фетишизации. Однако есть и различия. Сталин - фетиш, возникающий в системе "народной бюрократии". Это результат бюрократизации помазанничества. Черчилль - фетиш, появляющийся в системе "представительской демократии". Он представляет собой результат сведения помазанничества к медиа-коммуникациям. При этом как в случае с Черчиллем, так и в случае со Сталиным происходит расколдование помазанничества (примерно в том смысле, в каком Вебер писал о "расколдовании мира").

В-седьмых. Сталинская модель более затратна: бюрократизация народа есть чистая репрессия - политика превращается в оркестровку насилия, становится режимом риторического минимализма. Черчиллевская модель прибегает к насилию лишь для того, чтобы оно стало способом риторизации политики. Последняя, в результате, оказывается беззащитной перед натиском медиа.