Консервативная модернизация

Редкое рассуждение о политической модернизации избегает милленаризма.

Желанная современность должна наступить с неотвратимостью Божьего Царства. Она должна видоизменить действительность до полной неузнаваемости. Точнее, современность оказывается призванной сделать постоянное преображение действительности условием своего существования. Если хилиастская религиозная утопия возвещает о вечном упокоении мира, то модернистское обетование сулит беспрестанные перемены (не менее монотонные и неотвратимые, чем вечный покой). Прошлое окажется погребенным под собственными обломками, будущее превратится в предмет деятельности нового Госплана, а настоящее воплотится в лучезарном и жизнерадостном потоке инноваций.

Впрочем, инновации и настоящее в целом принято сдабривать значительной порцией иронии, избегая сходства с политическим знаменосцем авангарда - большевизмом. Подозрительность по отношению к большевистскому опыту дополняется твердым убеждением в том, что подлинной меркой инноваций могут служить лишь грамотно отобранные прецеденты, а сама модернизация в наших палестинах обречена быть догоняющей. Все это рождает чудную смесь ретроградности с активизмом, когда на действие налагается печать имитации, а восприимчивость подменяет собой воображение.

Вместе с тем, вопрос о политической модернизации - вопрос о времени.

Не следует ограничивать этот вопрос волей к переменам, а также предъявлением прав на современность или историческое участие. Речь идет именно о времени, то есть о длительности, в которой обнаруживается сумма критериев идентичности, и которая, вместе с тем, несет в себе совокупность угроз, связанных с возможностью эту идентичность утратить (в сущности, идентичность не знает утрат, поскольку с самого начала фиксируется как опыт утраты).

Политический модерн связан с разграничением представляемых и представителей, которое совпадает с определяющим для Нового времени противопоставлением объекта и субъекта, которое рассматривается в гибридной теории Бруно Латура. Средоточием политического модерна служит репрезентативизм: человек не является больше политическим животным в старом аристотелевском смысле, но выступает представителем, делегатом. В том числе самого себя.

Современность с политической точки зрения - это отношение, отграничивающее представляемых и представителей друг от друга. Вместе с тем, это совокупность законных и незаконных связей, в которые они вступают, чтобы сохранять собственную независимость. Представляемые рождаются в ходе представления, но и представители - те же представляемые, их ничто от них не отличает. Каждый из полюсов гарантирует существование другого, но лишь ценой того, что в любой момент демонстрирует фокус со своим исчезновением.

Время современности - это хронотоп представляемых и представителей. Продвижение от прошлого к будущему мыслилось в контексте этого хронотопа как продвижение от противоположности представляемых и представителей к их тождеству. Однако это ложный вектор движения, поскольку это тождество также невозможно помыслить, как и абсолютную автономию. Латур пишет о том, что время обладает своей долготой и широтой, то есть является форпостом неисчезающего прошлого. Переводя это на язык Хайдеггера, можно сказать, что только прошлое выступает в роли "бытия", настоящее и будущее исполняют роль "сущего".

Однако речь идет об особом "живом прошлом", давно ставшем предметом антропологов. "Живое прошлое" - альтернативная современность, которая противостоит современности, утилизирующей прошлое под знаком его "антидемократичности".

При любом раскладе современность подвешивает, ставит под вопрос ту связь, которая существует между представляемыми и представителями, не укладываясь в логику тождеств и противоположностей. Это и есть способ обнаружения того проблематичного отношения, которая длит современность, собирает и нанизывает ее, как нить на веретено. Связь между представляемыми и представителями можно назвать "демократией", но это правомерно лишь в том контексте, что "демократия", как и "современность", будет признана "несуществующей", "недостижимой".

В XIX-XX вв. тождество представляемых и представителей должно было обеспечиваться двумя конкурирующими структурами: "трудом" и "капиталом". "Капитал" обнаруживал основания этого тождества в интересах, "труд" сводил их к потребностям. Однако осознаваемые потребности автоматически становились потребительскими интересами, системой выражения которых рано или поздно оказывался капитализм. Капиталистическая система по мере своего развития все больше превращала взаимосвязь представляемых и представителей в демократию, то есть в предмет труда. Не "обобществленный" труд гарантировал единство системы представительства, но напротив, система представительства превращалась в условие "обобществления" труда. Подлинным именем "обобществленного" труда стала демократическая политика.

Коммунизм претендовал стать сообществом представляемых без представителей; капитализм в его сегодняшнем варианте - системой чистого представительства, в которой представляемые и представители не должны путаться под ногами. Довольно призрачный при ближайшем рассмотрении крах коммунизма обернулся коммунистическим равенством перед принципиально безличным "машиноподобным" представительством, которое обязано своим генезисом не только коммунистическому проекту, но и ГУЛАГу как оплоту конвейерной социализации и гражданского равенства. Так называемая "либеральная демократия" - это обратная сторона коммунистического проекта. Конвейерная социализация в ней стала способом индивидуализации, а гражданское равенство стало основой доктрины права человека. Индивидуализм и права человека сделались в сегодняшнем постсекулярном мире подобием религиозных вероучений. Коммунизм же из абсолютизации идеи демократии превратился в ее всемирно-исторического врага.

"Либеральная демократия" воспринимается сегодня как единственно возможная доктрина осовременивания, но именно это делает ее безнадежно устаревшей. Собственно, подобный статус "либеральной демократии" делает ее объектом любой из форм политической модернизации. Россия здесь не исключение. Для нее существует дилемма: превратиться в мировую свалку революционных авангардов или стать местом раскопок живого прошлого. Выбрать второе - значит поставить на консервативную модернизацию.

Современность предполагает осознание, когда осуществляет попятное движение. Соответственно, именно консервативная модернизация делает залогом исторического участия сознательное отношение к происходящему. Попутно открывается, что быть современным - значит принадлежать к разным временам и формам исторического развития, объединенным случайностью.

Эта случайность может стать великой, когда участие в истории перестанет выглядеть как результат действия трансцендентных сил. И она, безусловно, будет великой, когда их место займут простые человеческие усилия.