Это не столько фильм, сколько антиреклама

Хотя последний Тарантино у меня (как бывшего ценителя не столько Криминального чтива, сколько Бешеных псов) восторга не вызвал, а уж стремление всех подряд разглядеть то ли шедевр, то ли Мораль - разве что смех, одна развиваемая мысль может быть выведена.

Тарантино явно проводит операцию принудительной рационализации, работая против «возвышенного-трагического-события-Войны» (отсюда, например, отсутствие батальных сцен, которые развалены на мелкие тактически-рационалистические столкновения). Введение темы «неуловимых мстителей-евреев» позволяет не только представить в качестве субъекта того, кто субъектом не являлся (и не был, как говорил Нанси, даже "Жертвой"), но и разыграть ситуацию «рациональной войны», в которой элементарным законом рациональности оказывается «зуб за зуб». Что если бы солдаты на полях Второй мировой вели себя по законам римского права, или иным другим «правдам», в которых принципы рациональности были предельно просты? Иными словами, там, где война – после WWII – означала некое непрозрачное «Событие войны» (в пределе –криминализируемое, в обыденной практике – часто романтизируемое) или Преступление непременно с большой буквы, появляется структура предельно понятной рациональности. Вневременной и внеисторичной, как сами евреи. Это, понятное дело, приводит к обратному эффекту на другой стороне – в структуре «события» или «Истории» такая рациональность выглядит как нечто крайне мистическое (Гитлер рассуждает о евреях как големах) - выход на сцену «неуловимых рациональных мстителей», которых не ведет ни История, ни Закон, ни Вера, проецируется на экран «Истории» как бесплотный голем.

Т.о. вскрывается тот достаточно элементарный факт, что современная война является именно неким нерационализируемым и одновременно вытесняемым «событием», то есть не существует нормальной грамматики и узуса войны. Война – это всегда идеология, некое стихийное завершение процесса, который может быть реконструирован постфактум, но который не прозрачен для самих участников. Она случается как то, чего «никто не хотел, хотя каждый вынашивал планы». Иными словами, война выступает в качестве ширмы для структур, которые ее определяют (например, в марксисткой концепции империализма). То же самое и сейчас – это либо нечто скрытое за инструментальностью (принуждение к миру), либо большое и крайне непрозрачное «Событие», трагический результат, Резня Бесчеловечного. Введение гуманитарной логики «мести» выглядит тут как защита «сознания», то есть как элементарное упорядочение того, что, якобы, упорядочить невозможно, как способ «подвести счет».

Все это, естественно, подводит к тому, что вопрос «криминализации» войны – лишь часть проблемы. Та ситуация с вытеснением войны и, одновременно, с ее превращением в возвышенное является завершением всего процесса построения «национальных государств», в которых просвещенческие механизмы, как известно, с одной стороны постулировали неинструментальность личности, а с другой – задали гражданина как того, кто всегда готов пожертвовать своей жизнью за нацию. В этом смысле, кстати, определение «суверена» как того, кто волен лишать жизни, вообще не улавливает сути проблемы национального государства – в последнем суверен оказывается именно что «пустым местом» желания отдать собственную жизнь, но это желание конститутивно выстроено через «моральный закон». То есть суверен в нем – это место отца, но не отец, естественно, и разницу эту Шмитт, как ведущий теоретик новоевропейской суверенности, видимо, не понимал. В двойственной структуре «желания смерти» и «неинструментальности личности» (или, по Канту, ВЕЧНОЙ моральной жизни) война оказывается – на первый взгляд – тем, что «превосходит» и деконструирует саму эту структуру, демонстрируя ей ее ограниченность, однако, на самом деле, такая демонстрация является не более, чем продуктом просвещенческой структуры, и, соответственно, объектом возвышенного потребления (то есть не "фармаконом"; в логике деконструкции, а двуутрубкой в логике Леви-Стросса). Тарантино просто немного подтрунивает над таким потреблением войны или войной как потреблением, переводя войну в непотребную, докапиталистическую и донациональную логику элементарного рацио в стиле «зуб за зуб». То есть это не столько фильм, сколько антиреклама – но не войны, а новоевропейского дедуцирования «события войны».

Источник: http://pharmakos.livejournal.com/398016.html