Частные лица в этом, по сути дела, международном конфликте не могут принимать участие

Надо понять, что у всех участников этого конфликта есть разные интересы. В конце концов, мы должны сами для себя определиться, в чьих интересах мы должны действовать. Особенно, если мы говорим о нас как о представителях государства, то есть считаем, что должны вмешаться какие-то органы власти. Частные лица в этом, по сути дела, международном конфликте не могут принимать участие. Они могут высказывать мнение. Что же касается все-таки государства, то мы должны определиться на чьей мы стороне в плане интересов. Это очень сложная ситуация, поскольку очевидно, что конфликт между родителями всегда “нересурсен”. Жертвой конфликта между родителями всегда является ребенок. Поэтому с моей точки зрения главным критерием нашего поведения должно быть понимание того, в чем состоит интерес ребенка в данном случае.

Я убежден, что интересы ребенка – в том, чтобы минимизировать конфликт между родителями насколько это возможно. И эта задача профессиональная. Она требует включения в этот процесс психологов и людей, которые способны увидеть ресурс примирения между родителями. Во всем мире существует такая вещь, как восстановительное правосудие. К сожалению, в России мы сегодня только обсуждаем включение этих элементов в нашу судебную и досудебную практику. Прежде всего я хотел бы обсуждать именно эту сторону конфликта: а могут ли примириться стороны? Мы ведь этого не понимаем до конца. Судя по тому, что говорят средства массовой информации, отец как будто бы готов примириться. Это не значит, что семья воссоединится после такого конфликта. Но если они между собой договорятся, что вместе будут воспитывать ребенка, и отец не будет сопротивляться тому, чтобы мать участвовала в воспитании, и мать поймет, что у ребенка есть отец, то я думаю, что это будет та ситуация, при которой потери ребенка (а они уже по факту случились) будут минимизированы. Поэтому все мы – и французская, и русская сторона – должны сделать все, чтобы минимизировать потери ребенка. Если бы была моя государственная воля в этом случае, я бы сделал бы так, чтобы специалисты психологи с французской стороны и специалисты психологи с русской стороны провели бы между собой консультации, попытались бы поговорить с родителями и понять, есть ли хоть какой-то ресурс для того, чтобы были более или менее нормальные, цивилизованные отношения между родителями и была бы возможность договориться, как они вдвоем будут воспитывать собственного ребенка. Эту задачу, с моей точки зрения, никто не рассматривал. Никто об этом даже не задумывался. Вообще у меня такое ощущение, что то, что происходит в голове у ребенка, меньше всего волнует тех внешних наблюдателей, которые сейчас занимаются этим конфликтом. Решаются чисто механические, правовые вопросы. Но с точки зрения права – это абсолютно тупиковая ситуация. Общеизвестно, что у нас нет договоренностей с французской стороной о решении семейных проблем. Российский суд принял одно решение, сохраняя право матери воспитывать дочь у себя. Я не видел этого судебного решения – регламентировано ли там как-то взаимоотношение отца-француза и ребенка. Я не видел и французского судебного решения, которое предполагает, что ребенок должен остаться у отца. Я тоже не понимаю, насколько французское судопроизводство учло интересы матери, в данном случае, прежде всего в интересах ребенка. Если уже переходить в эту плоскость, то я бы попытался сопоставить эти судебные решения. И если очевидны дефекты этих решений, если очевидно, что ни та, ни другая судебная система не учла интересов ребенка (а они состоят в том, что у ребенка должны быть оба родителя, и оба родителя должны иметь доступ к воспитанию ребенка), то в этом случае я бы апеллировал к судебной системе и предложил бы пересмотреть их судебные решения. Но еще раз повторяю, поскольку у нас нет договоренностей между двумя странами о совместных судебных процедурах и о совместных решениях, то с точки зрения права ситуация, безусловно, тупиковая.

- Может быть нужно как-то изменить право в таком случае?

Абсолютно правильно. Но тогда мы уже обсуждаем не судьбу этой конкретной девочки и ее семьи, а наши взаимоотношения с окружающим миром вообще и с Францией, в частности. Но тогда я бы уже начал с совершенно другой темы. Когда происходят такие процессы, то лучше всего начинать с себя. В этом смысле для меня очевидно, что Россия, начиная с 90 года, не выполняет свои международные обязательства по реализации Конвенции о правах ребенка. Россия в течение многих лет не способна выполнить те рекомендации, которые дает Комитет ООН по правам ребенка. Эти рекомендации сводятся к тому, что все судебные процедуры, которые связаны с ребенком, должны быть специализированы. У нас нет ювенального суда. Я говорил, что судебные системы должны договориться между собой по поводу этой семьи, но ресурсов в судебной системе России нет никаких. Нет ювенального суда. Кому договариваться? Нашему обычному суду, который ничего не понимает, и у которого нет ресурсов, чтобы понять, у которого нет возможностей, чтобы мобилизовать какие-то реабилитационные технологии, вовлечь профессиональных психологов в этот процесс, понимающих и вопросы юриспруденции, и вопросы психологии семьи? У нас ничего этого нет. Мы ничего этого не сделали. Поэтому, в этом смысле, мы выглядим гораздо хуже, чем французская сторона. Главный вывод, который я бы сделал из этой ситуации, заключается в том, что мы должны создать систему защиты прав детей в России. У нас ее нет. В данном случае я цитирую президента Медведева. Именно он так сформулировал проблему на совещании в Горках. У нас нет системы защиты прав детей, сказал президент. И в этой конкретной ситуации это лишний раз проявляется.